Georgia

Azerbaijan

Armenia

Internet magazine N:1

1.1. Greeting. Fuad Teub oglu Mamedov (Russian)

1.2. "Azerbaijan suffers crisis of culture" - considers professor Fuad Mamedov, head of the International Forum of Culture. Gulnara Mamedzade (Russian)

   Единственная   в   России  работа  грузинского художника Н. Абхази.
 Собрания дворянских усадеб. Коллекционеры и коллекции.

 С.Н. Овсянников

К началу ХХ века в северо-западной части Ярославской губернии существовал целый букет дворянских усадеб. Их судьба после революции складывалась по-разному, а сложилась схоже: иных уж нет, а те – в руинах, включая Тихвино-Никольское, спроектированное при участии знаменитого Баженова или Петровское, стоящее теперь в городской черте…

Схоже сложилась и судьба их коллекций – они либо исчезли, погибнув или растаяв в безбрежном море антикварного мира, либо – осели в собрании основанного в 1919 году Рыбинского художественно-исторического музея. Конечно, в музейных фондах уцелели тоже “руины” коллекций. Что-то было вывезено из усадеб ещё в 1918 году сотрудниками Государственного Музейного фонда, что-то растащено местными жителями, что-то (и к сожалению, немало) было списано в последующие полстолетия. То, что осталось предстаёт наборами довольно однотипного с виду довольно однотипного состава: живопись, графика, мебель, предметы домашнего обихода были в каждой усадьбы. И всё-таки сохранившиеся в рыбинском музее вещи явственно говорят не только о себе, но и о тех людях, которые их собирали…

Вероятно, самым блестящим собранием из тех, что хранятся сейчас в Рыбинском музее, было находившееся когда-то в двух усадьбах графов Мусиных-Пушкиных – Иловна и Борисоглеб. Хотя зачастую известно, какая картина жила в XIX веке в Иловне, а какая в Борисоглебе, разделять их не хочется – ведь на портретах изображены представители одной семьи, а какие-то семейные реликвии, возможно, были разделены между детьми одними и теми же любящими родителями. Правда, в итоге это привело к “раздвоениям”. Портрет знаменитого исследователя древнерусской истории и литературы, первооткрывателя “Слова о полку Игореве” (а также президента Академии художеств и обер-прокурора Священного Синода) Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, написанный И.Б. Лампи-старшим, представлен тремя живописными и двумя гравированными (И.С. Клаубер) воспроизведениями. Что поделаешь, у графа было восемь детей, да ещё благодетели, облагодетельствованные и просто друзья.

Конечно, собрание состоит не из одних копий. Есть в нём и оригиналы, да такие, как портрет той же Екатерины Алексеевны Мусиной-Пушкиной (а, может, пока еще княжны Волконской), вдохновенно написанный самим Ф.С. Рокотовым. Рокотовский образ, конечно, очарователен, но для музея не менее важен и другой портрет, где былая красавица в чепце и со спицами в руках запечатлена кистью Ильи Шляхтенкова – крепостного живописца Мусиных-Пушкиных, других работ которого до наших дней почти не дошло. И перед нами не просто живопись, а почти вся жизнь незаурядного человека, да ещё написанная ярко и выразительно (всё же произведения искусства). А рядом – выразительные работы неизвестных живописцев. Среди них и умелые подражатели Рокотова, и мастера с очень самобытным талантом, как художник, увидевший в одутловато-красном лице кн. М.Н. Волконского грозный образ всесильного московского градоначальника. И опять – это не просто картины – это люди, да какие! Здесь и целый ряд государей (Петр I и Павел I представлены даже несколькими изображениями), Суворов и Кутузов, Орловы и Салтыковы, а доблестный Милорадович запечатлен в виде … вышивки волосом. Но конечно, больше всех – родни: Волконских, Кушелевых-Безбородко, Шернвалей. Их изображения то складываются в целую биографию – от маленького мальчика до закаленного жизненными невзгодами мужа (Владимир Алексеевич Мусин-Пушкин), то в “стереоскопический” взгляд троих художников на одно лицо – (Любовь Александровна Кушелева-Безбородко перед замужеством, запечатленная В. Гау, К. Лашем и К. Львовым). Конечно, картинная галерея не исчерпывалась портретами. О коллекции зарубежной живописи свидетельствуют и копии известных произведений Леонардо, Рафаэля, Алегри, и ряд работ неизвестных художников. Попали в музей из усадьбы несколько пейзажей и жанров отечественных мастеров.

Посмотрим на “мусин-пушкинских” художников. Среди неизвестных живописцев и крепостных мастеров блистают Рокотов и Боровиковский – звёзды первой величины русской живописи второй половины XVIII века. Имена немцев Карла Фогеля фон Фогельштейна и Карла Лаша, конечно, сейчас известны лишь любителям искусства, однако в своё время это были известные и даже модные мастера, а Ф.А. Бруни, представленный в коллекции акварелью “Св. Лука” был просто знаменит. Жаль, что не дождались рыбинских музейщиков работы В.А. Серова, также находившиеся в усадьбе. Впрочем, все эти мастера были представлены хорошими, но рядовыми для их творчества вещами. А вот большое, полное задушевной поэтичности полотно украинского передвижника Н.К. Пимоненко “Пасхальная заутреня в Малоросии” - этапная вещь в биографии художника, получившего за неё и ещё одну картину звание “почетного вольного общника Академии художеств”.

Не меньше говорит о своих владельцах коллекция гравюры, среди которых – работы Н. Лармессена, Г. Скородумова, Ф. Бартолоцци. Даже уцелевшие иконы, среди которых весьма неуместные в быту расписные столбики древних Царских врат, воспринимаются именно остатками коллекции увлеченных любителей древностей и художеств. Ещё в большей степени это относится к произведениям прикладного искусства. Торжественные кубки с императорскими вензелями лишний раз напоминают о родовитости их владельцев. Апулийская пелика 4 в. до н.э. и ренессансная майолика, не просто напоминают о путешествиях по благословенной Европе, но свидетельствуют как о финансовых возможностях, так и прекрасном вкусе владельцев. Не противоречит этому впечатлению ранний русский фарфор и художественная мебель. Не противоречила этому и архитектура обеих усадеб, перед самой Мировой войной реконструированных по проекту одного из ведущих архитекторов отечественного неоклассицизма А.И.Таманяна.

Конечно, и в этом собрании рядом с шедеврами всегда находились и примитивы (часто по-своему замечательные), и, совсем рядовые вещи, выполненные крепостными или просто хорошо знакомыми мастерами и ремесленниками. Нельзя же сидеть исключительно на произведениях искусства и есть из них же. И, конечно, не поднимется рука выкинуть отцовский портрет, написанный дилетантом. Но всё же не они составляют “выражение лица” мусин-пушкинской коллекции.

Это ясно проявляется в сравнении с собранием другой дворянской усадьбы – Сосновец Лихачевых. Как и в предыдущем случае, она принадлежала представителям древнего и богатого, правда, менее титулованного и знаменитого рода. И в этом собрании есть интереснейшие работы. Так, в картинной галерее выделяются сразу три прекрасных портрета кисти Е.Д. Камеженкова – интересного художника круга Левицкого. Однако подлинной причиной их появления, скорее всего, было личное знакомство с художником, земляком, и, возможно, даже однополчанином “семеновцев” Якова и Василия Лихачёвых. А А. Чащин, написавший их отца Ивана Васильевича, несмотря на уверенное владение кистью, был лихачевским крепостным. Крепостных художников, судя по документам, у Лихачевых было немало, а их вклад в формирование усадебного собрания был явно заметнее, чем у Мусиных-Пушкиных. При этом неведомые авторы портретов Соковниных, царевича Павла Петровича создают прямо-таки классические образцы исполненного лубочной красочности и торжественности примитива. Жанровое разнообразие в портретный ряд вносят “Охота на кабана” некоего М. Лебедева и … копия с дипломной работы выпускника Академии художеств И. Александрова, двух её воспитанников изображающая. Чем приглянулась кому-то из Лихачевых картина, погибшая уже в годы Великой Отечественной, неведомо. Вот с охотничьей тематикой всё понятно. Ей посвящена значительная часть усадебного собрания графики: от собственноручного рисунка последнего владельца усадьбы, до гравюр француза Ж. Жазе, англичанина Д. Мерфи и многочисленных рисунков А.Я. Васильева – ещё одного знакомого ценителей искусства лейб-гвардии полковников Лихачевых. Ученик Брюллова, он с суховатым изяществом изображал волнующие охотничьи и батальные композиции, а также сцены крестьянского быта. Причем многое из этого планировалось воплотить в объёме, создав “диван русского быта”, “охотничье зеркало” и т.п. замысловатые образцы художественной мебели, свидетельствующей о вкусах заказчиков, несколько экстравагантных, но вполне соответствующих образу полковника-мецената. Родные в этом собрании и акварельный портрет Кутузова, и литография П. Соколова “Савельич”. Очень вероятно, что именно из лихачевской усадьбы происходят и итальянские гуаши-примитивы с видами извергающихся вулканов, и сентиментально-трогательные гравюры Д. Мэйла.

Логично было бы предположить, что военно-охотничья тематика с сентиментальным оттенком будет присуща и остальным коллекциям из Сосновца. И в самом деле, она ярко проявляется и в наивных гобеленах, и в посуде, украшенной то профилем Кутузова, то забавными курочками. Миловидная сентиментальность роднит статуэтки завода Миклашевского с мейсенскими изделиями, а анималистическая составляющая объединяет бронзовые статуэтки П.Клодта с работами французских мастеров П. Фратэна и П. Мэна.

Жаль, что в музее нет ни одной иконы из Сосновца. Правда, в 1980-х гг. в Ярославле видели “Спаса Вседержителя” с дарственной надписью генералу Я.И. Лихачеву от возглавляемого им ярославского ополчения 1807 года.

В этой усадьбе просто не могла не выделяться коллекция оружия, включающая наряду с кирасами, палашами, ружьями, рогатинами, пистолетами не совсем обычные вещи, такие как персидский кинжал с резной рукояткой слоновой кости и даже индонезийский крис.

Что касается усадебной архитектуры (а в Сосновце о ней можно судить не только по уцелевшим постройкам, но по многочисленным чертежам, отразившим множество вариантов несохранившихся сооружений и некоторые имена их авторов), то и здесь преобладали работы рядовых московских архитекторов (В.Г. Дрегалов, Н.Д. Григорьев), а во второстепенных случаях, особенно на раннем этапе, и крепостных. Кажется неслучайным, что однажды приглашенный архитектор более высокого уровня – Л.И. Шарлемань 2-й, не смог органично войти в этот ансамбль; наиболее интересный его проект – перестройка конного двора – в итоге был радикально переделан.

Собрание из усадьбы Михалковых Петровское интересно не только тем, что его владельцами были предки видных деятелей современной российской культуры. Усадебная мебель заставляет зримо представить небольшие уютные комнаты (хотя там был и огромный зал с золочёной мебелью). Возможно, это потому что её не просто уцелело довольно много (хотя в начале 1950-х гг. её списывали целыми гарнитурами, видимо, погибшими в военное время), но сохранились и большие предметы, которые трудно было перевезти из более дальних усадеб: горки, диваны, буфет. Более раннее убранство комнат – ампирное, более позднее – уклоняется, как и положено, в эклектику, а более всего в “готический стиль”. Даже усадебный дом с мезонином в конце XIX века замыслили перестроить в этом духе (сохранились чертежи архитектора Пиотровича) но передумали. “Готический стиль” к концу XIX века воспринимается не только как стиль рыцарских замков, но и как стиль Фауста, стиль ученых, кабинетов, библиотек. Для Петровского это совсем не случайно. Пожалуй, это были наиболее целенаправленно собранные коллекции, причём самого разнообразного свойства: от минералогического кабинета до картинной галереи, включавшей работы Левицкого, Боровиковского, Христинека, Тропинина. Правда, лучшая её часть ещё более методично, чем у Мусиных-Пушкиных, была в 1918 отобрана и вывезена сотрудниками Государственного музейного фонда, украшая теперь коллекции ГТГ, ГРМ, ГИМа, Ярославского художественного музея. Исчезла и самая ранняя из упоминавшихся в литературе работ одного интереснейшего мастера провинциального портрета ярославца Н.Д. Мыльникова, но сохранился портрет четырехлетней княжны А. Давыдовой – единственная в России работа грузинского художника Н. Абхази. Многие работы не сохранили имен своих моделей, но это может говорить, что они попали в усадьбу не как портреты родственников, а именно как произведения искусства. Об этом же свидетельствуют картины зарубежных мастеров, среди которых атрибутирована работа Г. Сафтлевена, и великолепная коллекция гравюры, насчитывавшая в начале ХХ века до 17 000 единиц. Сейчас в музее хранится менее 2 000 листов графики из собрания Михалковых. Но более половины этой коллекции – прекрасные работы европейских мастеров XVI-XVIII вв., среди которых – целые серии и даже альбомы гравюр Х. Гольциуса, Д. Галлеструцци, Г. Лересса, А. Халвега... Произведения прикладного искусства - тоже остатки былых коллекций: образцы дельфтского и веджвудского фаянса, богемского, силезского и русского стекла, китайского, французского, саксонского и отечественного фарфора. Интересные образцы русской художественной промышленности, будь то гжельская майолика или уникальный расписной стакан с монограммой художника Бахметьевского завода А. Вершинина, органично входят в коллекцию. Может быть, нарядный фарфор заводов Попова и Кузнецова владельцы использовали по прямому назначению, но он здесь уместен так же, как в собрании графики несколько незамысловатых акварельных интерьеров некоего Степанова или собственноручные рисунки Михалковых. Память владельцев здесь отражается особенно явно: в карандашных пометках на паспарту гравюр, экслибрисах на книгах богатейшей библиотеки, в многочисленных благословляющих надписях на иконах XVI-XIX вв., некоторые из которых свидетельствуют о достаточно сердечных отношениях не только отцами и детьми, но и между господами и крестьянами.

Другие усадебные собрания представлены в музее очень небольшими фрагментами. Тем не менее нельзя не упомянуть хотя бы о некоторых из них.

“Звездным часом” собрания усадьбы Тихвино-Никольское был 1755 год. Именно этим годом датируются замечательные свадебные портреты владельцев усадьбы Николая и Ксении Тишининых, выполненные через четыре года после свадьбы, но самим И.Я. Вишняковым. Влияние этих работ хочется видеть не только в их вольных копиях кисти И. Березина, в 1930-х гг. переданных из Рыбинского музея в ГТГ, но и в безымянных работах неизвестных авторов, до сих пор в музейном собрании находящихся. К сожалению, в XIX веке ничего равного им в усадебном собрании не появилось (или не дошло до нас?), а вещи последних владельцев Тихвино-Никольского Ратьковых-Рожновых выделяются главным образом демонстрацией родового герба. Характерно, что единственная икона из этой усадьбы “Христос, Николай и Ксения” кисти В. Василевского датирована тем же 1755 годом и посвящена всё той же свадьбе.

Равным образом и вся незаурядная архитектура усадьбы была создана в XVIII веке – церковь над могилой Ксении Тишининой и удивительный дом в формах баженовского классицизма, стоящие на берегу пруда с островом.

Если все рассмотренные выше усадебные собрания принадлежали людям весьма состоятельным, то дворянина Евгения Николаевича Опочинина к ним отнести было сложно. Однако небольшой деревянный дом его усадьбы Максимовское видел немало художественных ценностей. Дело в том, что писатель Опочинин был и профессиональным коллекционером, собиравшим “древности” и для Общества Любителей Древней Письменности, активным сотрудником которого он состоял, и по собственному почину. Не имея больших средств, он был вынужден многое перепродавать, но какие-то вещи оставались и у него. Остатки его коллекции, несколько лет назад дополненные вещами, завещанными Рыбинскому музею его внучкой Е.М. Гремяцкой, представляют собою причудливое сочетание работ современных ему авторов начала ХХ века (импрессионистический этюд С. Полянского, акварель М.В. Нестерова) и образцов провинциального искусства первой половины XIX века, кажется, никак не связанных с родом Опочининых. Они не всегда обладают художественными достоинствами, но, как правило, ярко выражают своё время – эпоху “золотой осени крепостного права”. Впрочем, есть здесь и уникальные вещи, как “Вид дворца в Алупке” И.М. Белоногова – единственная известная акварель, запечатлевшая крымское путешествие живописца из Романово-Борисоглебска. Есть и курьёзы, в т.ч. и собственного изготовления хозяина усадьбы, на досуге смастерившего несколько предметов мебели в “русском стиле” из фрагментов старых прялок, пряничных досок и т.п. вещей. Кажется, что вкусам Опочинина была присуща больше историко-бытовая, чем эстетическая направленность. Главным для него было упоение “ароматом времени”.

Вот такими различными предстают перед нами схожие на первый взгляд усадебные собрания. Но какими бы ни разными людьми не были их владельцы, какие бы разные цели не ставили они, собирая коллекции или, как им казалось, просто приобретая красивые вещи, их, конечно, роднит главное: они внесли свой вклад в создание российской культуры. Они вносят его и поныне – когда вещи из их бывших собраний появляются в музейной экспозиции.

С.Н. Овсянников,
Рыбинский государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник